Сергий Радонежский

В неизвестное время в Троицком монастыре поселился молодой инок Епифаний. Он был моложе Сергия более чем на двадцать лет и стал одним из любимых его учеников. Любознательный и склонный к книжной премудрости, Епифаний через год-два после смерти Сергия написал в свитки и тетради несколько главок о его жизни "запаса ради и памяти ради". В то время живы были келейник Сергия, "вслед его ходившей немало", родной брат игумена Стефана и другие старцы, знавшие его с детских лет и времен пострижения. Их рассказы, а также собственные впечатления легли в основу первых неупорядоченных записок Епифания. Прошло не менее четверти века, прежде чем инок, сам достигший преклонного возраста, взялся писать житие учителя "по ряду", используя свои старые заметки. Невзирая на страсть Епифания к многословию и "плетению" словес его сочинение относится к числу наиболее ярких и достоверных древнерусских биографий.

Дело Епифания продолжил сербский монах Пахомий, прибывший на Русь с Афона. Он жил в Троицком монастыре в 1440 - 1459 гг. и взялся за перо после обретения мощей Сергия. Пахомий переработал сочинение Епифания, следуя византийским образцам житийной литературы. Он сократил и отбросил многие подробности мирского характера и дополнил "Житие" многословными описаниями чудес у гроба святого. В конце жизни Пахомий вторично пересмотрел текст "Жития" и внес в него новые поправки.

Сочинение Пахомия приобрело большую популярность. Его читали, переписывали, подновляли, перерабатывали "на различную потребу" во многих русских монастырях и книжных мастерских. Енифаниева и первая Пахомиева редакции растворились и исчезли среди необозримого множества поздних переделок. Их-то и вынужден использовать исследователь. Особый интерес представляют древние списки "Житий", сохранившие большие фрагменты ранних редакций текста.

Когда родился Сергий? Утраты оригиналов "Жития" затрудняют ответ на этот вопрос. В "Житие, списанном Епифанием", сложившемся к XVI в., сказано, что Сергий преставился в 1392 г., "прожив всех лет 70 и 8". Однако уже В. О. Ключевский заметил, что известие о возрасте Сергия выглядит в тексте как вставка, разрывающая текст, что наводит на мысль о ее позднем происхождении. В более ранних списках XV в. можно прочесть, что Сергий прожил не 78, а 70 лет, т. е. родился не в 1314 г., а в 1322 г.

Мало кто из современников Сергия знал дату своего рождения, а следовательно, и свой возраст. Никаких церковных записей по поводу рождения не делали, имена давали по святцам, и всю жизнь человек чтил в дни рождения не себя, а своего покровителя - христианского святого или угодника. Важны были именины, а не день рождения, а потому не столь уж и существенным считалось, исполнилось имениннику 50 или 70 лет. Люди начинали трудиться, едва подрастав, и прекращали, когда силы их покидали. Младшие современники Сергия, а тем более монахи, писавшие через полвека после его смерти, легко могли ошибиться в определении его возраста. О времени рождения люди помнили чаще всего по тем событиям, которые сопровождали их появление на свет. Сведения такого рода сохранялись как семейное предание и отличались большой надежностью. Епифаний не знал точной даты рождения Сергия, но имел возможность ознакомиться с преданиями, хранимыми его семьей. Предание гласило, что преподобный родился "в княжение великое тферьское при великом князи Дмитрии Михайловича... егда (была. - Р. С.) рать Ахмулова". В семье Сергия помнили, что будущий игумен родился в княжение тверского князя Дмитрия Михайловича, когда Русь подверглась набегу рати Ахмула. Взаимная проверка этих данных подтверждает достоверность глухого предания. В 1322 г. тверской князь Дмитрий Михайлович отнял великокняжескую корону у московского князя Юрия Даниловича, и в том же самом году на Русь напал Ахмул.

Предки Сергия жили на Ростовской земле. Ростов Великий принадлежал к числу древних городов Руси. Он был на два с половиной века старше Москвы. Отец Сергия был "един от нарочитых бояр", иначе говоря, происходил из местной знати. Некогда ростовские бояре распоряжались судьбами Северо-Восточной Руси. Но к XIV в. Ростовское великое княжество подверглось дроблению и пришло в упадок, что неизбежно сказалось на судьбах местной знати.

Кирилл служил в боярах у ростовских князей, а усадьба его "бе в пределах Ростовского княжения, не зело близь града Ростова". В этой сельской усадьбе у Кирилла и родилось трое сыновей: старший - Степан, средний - Варфоломей (в монашестве Сергий) и младший - Петр. Память Варфоломея праздновалась 11 июня и 25 августа. Один из этих дней и был днем рождения второго сына.

Некогда имение Кирилла "кипело богатством". Но судьба не благоволила к боярской семье. Кирилл на старости лет "обнища и оскуде". Авторы "Жития" повествуют о том, что ростовского боярина разорили частые "хоженья" в свите ростовского князя в Орду, нападения ее войск на Русь, наезды ханских послов, приезжавших за данью - тяжким ордынским "выходом". Иноземная неволя осложнялась внутренними междоусобицами. Оспаривая власть, князья призывали на помощь захватчиков. С помощью Орды Иван Калита разгромил Тверь и получил от хана ярлык на великое княжество Владимирское. К 1332 г. Калита в качестве владимирского князя завладел Сретенской половиной Ростовского княжества.

Объединение земель было исторической необходимостью для Руси, истерзанной междоусобицами и войнами с внешним врагом. Но объединение было сопряжено с войной, насилием и крушением привычного уклада жизни народа. Люди, бежавшие из Ростова, не могли до конца дней своих забыть о насилиях, которым они подверглись после появления в их земле московских воевод: "Увы, увы тогда граду Ростову, паче же и князем их, яко отъяся от них власть и княжение, и имение и честь и славы, и вся прочая потягну к Москве". Прибывшие в Ростов наместники Василий Кочева и Мина должны были выколотить из населения серебро - как на уплату дани для Орды, так и для пополнения казны московского князя. Народ недаром прозвал Ивана Калиту "денежным мешком". Воеводы "възложиста велику нужю на град". Многим ростовцам приходилось отдавать москвичам "имениа своя с нужею". Те, кто не желал расставаться с имуществом, подвергались побоям. Чтобы устрашить недовольных, воеводы повесилр вниз головой старейшего ростовского боярина Аверкия - "епарха градского", т. е. местного тысяцкого.

Насилия над ростовскими боярами не были вызваны их изменой, стремлением разбить "старое сепаратистски настроенное боярское гнездо" в Ростове. Феодальный князья использовали любую войну для расширения своих владений, привлечения населения в свои вотчины и пополнения казны.

Описывая бедствия семьи Кирилла, автор "Жития" указывает на тяжесть дани и "частые глады хлебные". Летописи подтверждают достоверность его слов. Под 1332 г. они отметили: "Того ж лета бысть меженина велика в земли Руской, дороговь, глад хлебный и скудость всякого жита".

Грабеж, неурожай и голод привели к тому, что местное население стало покидать родные места. Некоторые ростовские бояре по своему желанию, а больше поневоле отправлялись в московские пределы на службу к Ивану Калите. Боярин Кирилл с семьей, Георгий Протопопов, Иван и Федор Тормасовы, Дюдень с родом и другие ростовцы уехали в Радонеж. "Онисима же род, - отметили авторы "Жития", - с Протасием тысяцким пришедша". Протасий Федорович Вельяминов был тысяцким князем Ивана Калиты, из чего следует, что ростовских бояр переселили на великокняжеские земли.

Если верить "Житию", Иван Калита сам передал Радонеж "сыну своему мезиному князю Андрею, а наместника постави в ней Терентиа Ртища и льготу людей многу дарова, и ослабу обещася тако же велику, дати, ея же ради льготы събрашася мнози...". Сведения "Жития" не совсем точны. Иван Калита отказал сыну Андрею Боровск и Серпухов, тогда как Радонежское, Бели, Черноголовль должны были отойти великокняжеской его вдове с возможными "меньшими детьми". Андрей достиг совершеннолетия в 1342 г. и вступил во владение Боровским уделом. Радонеж, Бели, Черноголовль оказались в его составе, видимо, уже после смерти вдовы Ивана Калиты, мачехи Андрея.

Протасий Вельяминов, умерший в 1346 г., устраивал, скорее всего, вдовий удел. Семья ростовского переселенца, несмотря на полученные льготы, не смогла поправить своих дел. Кирилл и его жена незадолго до смерти постриглись в Покровском монастыре в Хотькове неподалеку от Радонежа, и туда же удалился их первенец Степан, принявший в монашестве имя Стефана. Варфоломей задумал последовать его примеру. Решение братьев покинуть отчий дом было продиктовано не одним благочестием, но и практическими соображениями. Семье надо было избежать раздела небогатого наследства, и, покидая отцовскую усадьбу, Варфоломей оставил все добро младшему брату Петру.

По своим склонностям и характеру Степан и Варфоломей очень мало походили друг на друга. В детстве Степан без труда овладел грамотой. Учение давалось ему легко. Совсем иным был Варфоломей. Его начали учить в семь лет, но грамота ему долго не давалась. Учитель, по словам Епифания, "его с многим прилежанием учаша, отрок же не вельми внимаше". За это родители бранили его, "боле ж от учителя томим" был. Но наказания не помогали. Помехой учению была непоседливость семилетнего ученика. Варфоломей овладел книжной премудростью, когда увлекся религией. В отличие от брата Варфоломей питал склонность ко всякого рода "рукоделию" - физическому труду, что весьма пригодилось ему в пустынножительстве.

По "Житию", Варфоломей увлек брата Стефана идеей пустынножительства, и тот покинул Хотьков монастырь. Скорее всего, это легенда. Из двоих братьев Стефан первым овладел книжной премудростью и преуспел в знании Священного писания. Он же первым принял монашество, тогда как Варфоломей до пострижения мог быть лишь служкой у инока Стефана.

Покинув Хотьков монастырь, Стефан с Варфоломеем отправились в лес и отыскали пригорок "Маковец" подле глубокого оврага. Неподалеку протекала речка и из-под обрыва пробивался ключ. На этом месте братья выстроили себе "хизину", или шалаш. Со временем они расчистили лес подле "хизины", построили келью и срубили малую церковку. Настало время выбрать название для храма - в честь праздника или же святого. Решающее слово принадлежало, по-видимому, Стефану, что вполне соответствовало традициям того времени. Во-первых, Стефан был старшим братом, и его надлежало слушаться как отца. Во-вторых, он сподобился монашеского чина и дальше продвинулся по стезе книжного учения. И в-третьих, Стефан был хранителем семейных преданий. Старший брат, гласит легенда, поведал младшему чудо, сотворенное тем в утробе матери. На богослужении в церкви еще неродившийся младенец трижды прокричал на весь храм, после чего присутствовавшие там священники пророчески предсказали матери, что сын ее "будет некогда ученик святыя Троицы".

Вскоре же братья обратились в Москву к самому митрополиту, и присланные им священники освятили радонежскую церковку во имя живоначальной Троицы. Новый храм, конечно же, не был первым храмом в честь "отца и сына и святаго духа". Но со временем в Троице стали видеть такой же символ Московской Руси, каким был для Древней Руси Софийский собор, двойник константинопольской Софии. Основав церковь, Стефан вскоре же покинул пустынь. Автор "Жития" объяснял его уход тем, что братья терпели нужду и лишения, не получая ниоткуда "ни ястия, ни питиа", потому что поблизости от скита не было ни сел, ни деревень, ни людей, "ни пути людского ниоткуда же и не бе мимоходящего, ни посещающаго". Как выяснено в литературе, рассказ о поселении Кирилловых в необитаемой местности соответствовал канонам житийной литературы, но не истине. Стефан поставил келью всего лишь в 10 верстах от Покровского Хотькова монастыря, монахом которой он оставался. От Москвы до пустыни было немногим более 60 верст. Кирилловы не сеяли рожь, а хлеб насущный получали, надо думать, из своей обители в Хотькове. Перебравшись в столицу, Стефан "обрел" келью в Китай-городе за Торгом. Там он свел дружбу с будущим митрополитом Алексием.

Отъезд брата в Москву доставил Варфоломею немало затруднений. Новопостроенная Троицкая церковь была освящена, но в ней некому было служить. При таких обстоятельствах Варфоломею надо было спешить с пострижением. По-видимому, он воспользовался услугами первого же священника, посетившего скит. Им оказался некто Митрофан, совершивший обряд пострижения 7 октября 1345 г. на память мученика Сергия. Так Варфоломей Кириллов в возрасте 23 лет превратился в инока Сергия.

Никто не знал, сколько времени Сергий жил в полном одиночестве. Авторы "Жития" писали, что инок провел в уединении "два лета или более или меньши". Надо полагать, что монахи, жившие в Хотькове, посещавшие этот монастырь, захаживали в пустынь к Сергию, помнившему заповедь Христа: "Где двое или трое собраны во имя мое, там и я посреди них". В числе первых подле Сергия поселились некий монах Василий Сухой с верховьев реки Дубны и другой монах Якута, он же Яков. На Маковец потянулись также и земляки Сергия, среди них Анисим, происходивший из ростовского боярского рода. Каждый занял в обители положенное ему место: родовитый Анисим стал дьяконом, бродячий монах Якута - посыльным. Первопоселенцы трудились в поте лица, чтобы расчистить лес под монастырские кельи. Три-четыре кельи Сергий встроил своими руками, чтобы удержать в обители прохожих монахов. Когда в Троице собралось 12 монахов, поселок был обнесен оградой и подле ворот поставлен привратник - "вратарь".

Поначалу в Троицкой пустыни не было собственного священника, и братии приходилось нанимать попа из ближайшего прихода. Наконец Сергию удалось перезвать к себе, вероятно, из ближайшего монастыря в Хотькове игумена Митрофана, постриженником которого он был. Но Митрофан прожил год и умер.

Пустынь на Маковце не могла превратиться в монастырь, пока у нее не было собственного игумена. По настоянию братии Сергий отправился на поставление в Переяславль.

На Руси в то время свирепствовала чума. Весной 1353 г. великий князь Семен незадолго до смерти составил завещание "перед владыкою володимерским Олексеем, перед владыкою переяславским Офонасеем". Вслед за тем Алексий уехал в Византию за утверждением на митрополии, а Афанасий на протяжении двух лет исполнял обязанности главы церкви. По этой причине Сергий ездил не в Москву, а в Переяславль. Указание "Жития" на поездку Алексия в Константинополь позволяет точно датировать игуменство Сергия. Он получил сан в 1353 - 1355 гг., когда ему было немногим более тридцати лет.

Смерть великого князя Семена привела к большим Переменам в Москве. Бояре Вельяминовы уступили первенство боярину Алексею Хвосту. Стефан вынужден был покинуть Москву и вернулся в Троицкий монастырь. По просьбе Стефана Сергии не ранее 1354 г. постриг его сына Ивана в монахи, дав ему имя Федора. Вскоре же в 1355 г. на Русь вернулся митрополит Алексий. Полагают, что именно он или сопровождавшие его лица привезли тогда Сергию послание и дары от константинопольского патриарха Филофея. Патриарх советовал Сергию ввести в своем монастыре общинное устройство - "общее житие". Но Сергий с Алексием еще раньше задумали сделать то же самое и "лишь прибегли к авторитету патриарха, дабы придать своему начинанию большую твердость".

Новейший исследователь И. И. Бурейченко обратил внимание на несообразность приведенного мнения. Патриарх мог знать о Троице лишь со слов Алексия, но мог ли тот говорить Филофею о Сергии, в то время не являвшемся даже игуменом монастыря? Историк поставил под сомнение подлинность текста патриаршей грамоты, изложенной в "Житие", а также креста Филофея, хранящегося в Троице. Сомнения ведут к следующей схеме: в 1355 г. с Алексием в Москву прибыл грек Георгий Пердика, который, возможно, "посетил Сергия и преподнес ему грамоту с какими-то дарами от самого митрополита, хотя как и от имени патриарха".

С предложенной схемой трудно согласиться. Крест-мощевик Филофея хранится и ныне в Троице. Попытка датировать его началом XV в. отклонена Г. М. Прохоровым, отметившим пристрастность такой датировки. Филофей дважды занимал партиарший престол: в первый раз в 1354 - 1355 гг. и во второй раз - в 1364 - 1376 гг. Обращение к Сергию имело место, по-видимому, в 1360 - 1370-х годах, когда Троицкий монастырь приобрел широкую известность, а Сергий стал ближайшим сподвижником митрополита Алексия. Описав прибытие греков в Троицу, авторы "Жития" подчеркивали, что игумен тут же поспешил к Алексию, чтобы показать ему патриаршую грамоту. Уже один этот факт наводит на мысль, что посылка патриаршей грамоты в Троицу не связана была с возвращением Алексия из Византии в 1355 г.

Можно согласиться с И. Дарузе, что Сергий получил грамоту Филофея не ранее 1364 - 1365 гг. Пердика был на Руси трижды: в 1355, 1361 и 1376 гг. Скорее всего, он не имел отношения к передаче патриаршей грамоты в Троицу.

Филофеев крест помогает уточнить время обращения патриарха к Сергию.

По возвращении на патриаршество осенью 1364 г. Филофей постарался отыскать авторитетных церковных деятелей в Балканских и восточноевропейских странах, способных поддержать рушившееся единство вселенской православной церкви.

Филофей прислал Сергию наперстный крест, в котором хранились мощи новых мучеников литовских Евдокии, Елферия и Феодосии-девицы. Крест обязывал русского святителя помнить о трагедии православных христиан, избиваемых литовскими "огнепоклонниками". Отношения между патриархом и Ольгердом резко ухудшились после того, как Константинополь отказался после смерти литовского митрополита Романа назначить ему преемника. Ольгерд прибег к угрозам, требуя образования независимой от Москвы митрополии, но ничего не добился. В годы русско-литовской войны Филофей выступил на стороне Москвы. В 1370 г. в грамотах к Алексию и русским князьям он объявил священной войну с литовскими "огнепоклонниками".

По-видимому, крест с мощами литовских мучеников был послан на Русь между 1365 и 1370 гг., когда патриарх близок был к полному разрыву с князем-"огнепоклонником" Ольгердом.

Обращаясь к Сергию, Филофей одушевлен был также идеей укрепления русского монашества.

Религиозная мысль православного Востока колебалась между схоластикой и мистицизмом. Теоретик мистицизма Григорий Синаит учил, что человек может общаться с богом посредством веры. Лишь чистой душе, свободной от земных помыслов и страстей, открывается сияние божественной славы. Не внешняя мудрость и силлогизмы, а внутреннее мистическое состояние открывает путь к познанию истины. Погружение в себя дает ощущение покоя - исихиа (отсюда - исихасты), состояние "Фаворского света", т. е. общения с богом. Последователем Синаита был Григорий Палама. Противниками исихастов выступали последователи Варлаама Калабрийского, сторонники рационалистических начал. Отвергая силлогизмы как путь познания истины, паламиты утверждали, что разум убивает веру, что человек совершенствуется не через размышление, а через самоуглубление и безмолвие, слезы тепла и пр. На константинопольском соборе 1341 г. афонские монахи предложили следующую формулу: "Достойно бог дает благотворящюю благодать, которая, будучи несозданна и всегда существуя в присносущном боге, есть самобытный свет, явленный святым мужам". Окончательно религиозно-мистическое учение исихастов взяло верх в православной церкви на константинопольском соборе 1368 г. Богословские споры, разгоревшиеся в недрах византийской церкви, не были порождением лишь бесплодных догматических умствований, исподволь направляемых придворной интригой. Религиозная мысль искала новое слово и нашла его в исихазме, отстаивавшем абсолютную духовную ценность мира, отождествленную с идеей бога.

К XIV в. языческая Русь превратилась в "святую Русь". Но как и в киевские времена, Византия, переживавшая последний расцвет, оставалась для нее одним из важнейших источников духовного просвещения. Русское духовенство пристально следило за религиозной жизнью Византии, там познакомилось с тремя формами монашества. В одних греческих монастырях иноки вели "особную" жизнь: каждый держал личное имущество и деньги в своей келье, питался и одевался в зависимости от своего достатка. "Особножительские" обители владели селами, вели торговлю, нередко занимались ростовщичеством. В других монастырях существовала монашеская община ("киновий" по-гречески или "коммуна" по-латыни). Такой строй отвечал вековечной мечте христиан о справедливом устройстве земной жизни, о переустройстве ее в соответствии с идеальными представлениями о царстве Божием. В коммунах-киновиях имущество было общим, члены общины жили в непрестанном труде, питаясь плодами рук своих, исповедуя принципы братства и любви к ближним. Покидая общину, избранные монахи удалялись в пустыни, чтобы вести жизнь отшельника. То была высшая форма монашеского аскетизма. Ее распространение было связано с развитием мистического учения исихастов.

В XIV в. Русь еще не была готова к восприятию исихазма. Патриарх Филофей учитывал это, составляя послание Сергию Радонежскому. Принцип общинножительства был известен русским еще в киевские времена. Однако к XIV в. повсеместное распространение на Руси получили "особножительские" монастыри. Многие из них владели землями. Патриарх поступил рассудительно, обратившись с посланием не в старый монастырь, а в недавно основанный бедный монастырей в Радонеже. Обращение Филофея определило всю дальнейшую судьбу Троице-Сергиева монастыря. Хваля Сергия за добродетельную жизнь, патриарх наказывал ему принять новый устав: "Совет добрый даю вам, - писал он, - чтобы вы устроили общинножительство". В Радонеже Сергий выстроил храм Троицы, "чтобы постоянным взиранием на него, - по выражению авторов "Жития", - побеждать страх перед ненавистной раздельностью мира".

Ворота Троицкого монастыря всегда были открыты для странников и прохожих. "Странноприимство" не было изобретением Сергия. Русь держалась добрыми людьми с давних времен. Радонеж лишь оживил давнюю традицию. Игумен не отказывал никому ни в подаянии, ни в духовном поучении. В представлении современников, богомолье врачевало не только душу, но и тело. Одна незначительная деталь красноречиво говорит о жизни Сергия и характере его влияния. Среди забот игумен не забывал смастерить игрушку, когда видел детей в монастырской ограде.

Церкви никогда бы не удалось приобрести исключительную власть над умами, если бы среди ее деятелей не появлялись подвижники, не щадя живота служившие идее. Одним из таких подвижников был Сергий. Основанный им монастырь со временем стал одним из главных центров русского православия. После смерти Сергия его дела и личность стали предметом легенды. Благодаря влиянию Сергия и его обители, посвященной святой Троице, догмат о ней занял в системе православного богословия более важное место, чем у католиков и других христианских церквей. Именно живоначальная Троица стала олицетворять в глазах православных исток и родник жизни, идею единения мира и всеобщей любви, все то, что противостояло смертоносным раздорам и разделению. Прошло два века, и благочестивый царь Иван Грозный начинал письма с выражения преданности святой Троице. Простые же люди на вопрос о вере отвечали, что веруют в отца и сына и святого духа.

Троицкий монастырь был сотворен волею и верой Сергия и приобрел славу благодаря его подвижничеству. На братию и паломников игумен воздействовал речами и еще больше примером всей своей жизни. Каждодневный изнурительный труд заполнял всю жизнь инока. Собравшейся в монастыре братии Сергий служил, по словам современников, как купленный раб: "И дрова на всех сечаше, и тълкуше жито, в жерновех меляше, и хлебы печаше, и варево варяше... и порты крааше". Старец ходил к источнику за водой, воду черпал в два ведра, на своих плечах в ограду носил и каждому у кельи ставил. Вся жизнь подвижника была проникнута идеей служения ближнему, что и явилось причиной исключительного нравственного влияния Сергия на современников.

Получив послание патриарха Филофея, Сергий приступил к реформе монашеской жизни. Нововведение не встретило единодушного понимания и сочувствия иноков. Недовольные нашли предводителя в лице брата игумена Стефана Кириллова. Рассказав о прибытии а Троицу греков "от патриарха", автор "Жития" сообщил, что вскоре в обители началось смятение: "Не по мнози же времени пакы въстает млва".

Считая себя подлинным основателем Троицкого монастыря, Стефан домогался власти в обители и требовал послушания от рядовых монахов. Однажды во время богослужения он строго спросил одного из старцев, что за книгу он держит в руках и кто дал ему эту книгу, Инок ответил, что получил ее от игумена, подразумевая Сергия. Стефан оборвал старца словами: "Кто есть игумен на месте сем: не аз ли прежде седох на месте сем? И ина некаа изрек, их же не лепо бе". Ссора, затеянная старшим братом, грозила серьезными последствиями. Составители "Жития" признавали, что у Стефана были единомышленники: дьявол "в помыслъ вложи, яко не хотети Сергиева старейшинства". Не вступая в препирательства с братом, Сергий в тот же день тайно покинул монастырскую ограду и, за два дня пройдя 35 верст, сделал остановку в Махрищенском монастыре. Взяв в проводники одного из монахов, Сергий обошел окрестности и выбрал место для новой обители на глухой речке Киржач. Там он наспех встроил себе жилище. Троицкие монахи вскоре же узнали о месте пребывания игумена и по двое-по трое стали перебираться из Радонежа на Киржач.

Сергий готов был начать все с начала. Но в дело вмешался митрополит Алексий. Он не мог допустить, чтобы бегство иноков привело к запустению Троицкого монастыря, получившего известность не только в стране, но и в Константинополе. Сам патриарх благословил троицкого игумена крестом с мощами. Чтобы избежать огласки и скандала, Алексий послал Сергию приказ вернуться в Радонеж, пообещав изгнать оттуда всех его недругов: "А иже досаду тебе творящих, - писал святитель, - изведу вънь из монастыря, яко да не будет ту никого же, пакость творящаго ти". С изгнанием ослушников мир в Троице был восстановлен, и Сергий получил возможность завершить реформу.

В Троице был введен новый устав, запрещавший братии иметь в монастыре какое бы то ни было личное имущество: "Ничто же особь стяжевати кому, ни своим что звати, но воя обща имети". Новый порядок предполагал общее ведение хозяйства, общую трапезу, общее владение имуществом и пр.

Реформа потребовала большого строительства. Надо было соорудить трапезную, поварни, пекарни и пр. Возникла масса новых должностей и чинов. Келарь должен был управлять монастырским хозяйством, казначей - ведать казну, трапезники и повара - кормить братию, больничные служки ходить за немощными и пр.

Средства на строительство монастыря и содержание братии поступали в виде пожертвований от бояр и состоятельных постриженников, доходов с угодий и деревень.

Старые монастыри жили по своим уставам, и Сергий не мог навязывать им реформу. Зато ничто не мешало ему через своих учеников вводить общее жительство во вновь основанных обителях.

По просьбе князя Дмитрия Ивановича и Алексия Сергий отпустил в Москву племянника Федора - в миру Ивана. Федор принял пострижение в 14 лет, был отпущен в столицу в 30 лет. Около 1370 г. он основал монастырь в Симонове на Коломенской дороге, в "пяти поприщах" от стен Москвы. В монастыре были построены церковь, кельи и трапезная, и Федор стал игуменом нового общежительного монастыря.

В числе покровителей Симонова монастыря была влиятельная боярская семья Вельяминовых. Последний московский тысяцкий избрал Федора в качестве своего духовника. В казначеях у окольничего Тимофея Васильевича Вельяминова служил его дальний родственник Кирилл. Приняв пострижение в Симоновском монастыре, Кирилл стал преемником Федора, а затем основал монастырь на Белозере.

Одни из учеников Сергия тянулись в стольные города, другие, напротив, не могли ужиться в столицах и уходили в глухие места. Инок Павел долго жил в Троице, сначала в монастырской ограде, а потом в уединенной келье в отдалении от обители. С благословения Сергия Павел ушел на Север в Вологду и там прожил посреди Комельского леса в дупле липы три года.

Ученики и единомышленники Сергия основали монастыри в окрестностях Коломны, близ Звенигорода и Дмитрова, на реке Обноре в Ярославском уезде, под Чухломой, в Железном Борку возле Галича и в других местах. Во второй половине XIV в. возникло до 35 монастырей-колоний, поддерживавших тесную связь с Троицей и следовавших принципам общего жительства.

Следствием монастырской реформы было то, что Сергий стал едва ли не самым влиятельным церковным деятелем общерусского масштаба. Ни епископы, ни архимандриты не могли более игнорировать мнения скромного троицкого игумена и его учеников.

Смерть митрополита Алексия породила в среде духовенства разброд и шатания. Патриарх Макарий уведомил Москву, что согласен вручить управление общерусской церковью Митяю-Михаилу и не примет Киприана. Его решение грозило расколом общерусской церкви и потому не было принято Сергием и другими единомышленниками свергнутого патриарха Филофея.

Зная о настроениях русского духовенства, Киприан предпринял попытку пробраться в Москву, чтобы занять митрополичий стол. Киприан не принадлежал к числу людей, способных на необдуманные действия. Но сложившаяся ситуация не оставляла места для колебаний. На протяжении года грек лишился сразу двух покровителей - патриарха Филофея в Византии и князя Ольг