Историческое развитие европейской мысли

Лет за восемьсот до рождества Христова <...> греческий народ с напряженным вниманием и с ребяческой доверчивостью слушал песни странствующих певцов о подвигах Геркулеса и Тезея, о путешествии аргонавтов в Колхиду за золотым руном, о быстроногом Ахиллесе, о хитроумном Одиссее, о падении Илиона, о несчастиях и преступлениях Атридов и потомков Кадма. В этих песнях заключалась вся мудрость тогдашнего грека. Тут была и религиозная догматика, и нравственная философия, и история, и физика, и астрономия; все это было смешано в одну пеструю кучу и все вместе считалось святой и неприкосновенной истиной. Много было чудес в том мире, который представлялся греческому воображению, но мир этот был узок и беден, и чудеса в нем были маленькие и игрушечные. В центре всего мироздания лежит земля, плоская, как блин, и опоясанная кругом водами океана, над землей раскинут в виде балдахина хрустальный свод голубого неба; по этому своду ходят солнце, луна и звезды; пониже этих ходячих лампадов носятся тучи, постоянно изменяя форму и цвет. На лицевой стороне земли живут растения, животные и люди, а под землей или, может быть, на ее изнанке находится царство Плутона, или область ночи и смерти. Туда отправляются души умерших; там их судят; злых сажают в Тартар на вечное мучение, добрых пускают в Елисейские поля для приятных прогулок и удовольствий. На земле вместе с простыми людьми живут разные чудовища, великаны и совсем особенные люди, не похожие на обыкновенных. На севере - счастливые гипербореи, на юге - безгрешные эфиопы; на берегах Италии - сирены, завлекающие путешественников песнями; рядом с ними, в Мессинском проливе - чудовища Сцилла и Харибда, поглощающие корабли; в Сицилии - одноглазые циклопы и кровожадные людоеды Лестригоны. Выше хрустального небесного свода находится Олимп - жилище бессмертных богов. Боги эти едят и пьют, спят и любезничают, женятся и плодятся, ругаются и дерутся, но, несмотря на всю эту разнообразную деятельность, они, по-видимому, скучают и для развлечения вмешиваются ежеминутно в дела людей, требуют от них жертвоприношений, посылают им сновидения и болезни, соблазняют их жен и дочерей, участвуют в человеческих войнах, и вообще, по мере сил и капризов своих, производят всякую путаницу в мире стихии и в душе человека. Прислушиваясь к пению своих певцов, <...> грек не делал ни малейшего различия между существенным и несущественным, между идеей и формой, между основным догматом и случайным украшением. Если бы вы ему сказали, что в Сицилии нет одноглазых циклопов, то он за такое безбожие окрысился бы на вас так же сильно, как если бы вы стали отвергать сплошь все подземное царство Плутона. Сила всего мифологического здания заключалась именно в том, что критика совсем не допускалась; ничего не трогай: ни основных начал, ни подробностей; но эта сила могла продолжаться только до поры до времени; грекам стоило только покороче познакомиться с Сицилией, чтобы немедленно уничтожить циклопов; а стоило только один раз уличить мифологию в очевидной лжи, для того чтобы критика тотчас начала свою работу; если нет на свете циклопов, то, может быть, нет и безгрешных эзопов; вопросы пойдут за вопросами, и вековая привычка принимать все мифологические здания за одно неразрывное целое приведет за собой тот результат, что все здание развалится, когда некоторые подробности окажутся ложными.

В 670 году до р. X. Египет в первый раз открыл свои гавани для иностранцев; полудикие, но даровитые и восприимчивые греки увидели для себя лицом к лицу с одной из самых древних цивилизаций земного шара. Все, что они видели в Египте, возбуждало в них изумление и шевелило их мозг. Периодические разлития Нила, сложная система каналов для орошения полей, астрономические наблюдения жрецов, их геометрические познания, необходимые для размежевания полей после наводнения, их таинственные символы и иероглифы, колоссальные произведения египетской архитектуры, пирамиды, лабиринт, сфинксы, обелиски - все это вместе было гораздо более поразительно, чем самые затейливые сказки греческой мифологии. Греки узнали, что у египтян есть свои собственные боги, не имеющие ничего общего с греческими богами; а в могуществе этих богов греки не могли сомневаться, потому что видели собственными глазами древность, силу и процветание того государства, которое находилось под покровительством этих верховных существ. Греческий Олимп получил таким образом первый удар, от которого он уже никогда не мог оправиться.

В 572 году до р. X. ассирийский царь Навуходоносор разрушил финикийский город Тир, державший в своих руках всю торговлю Средиземного моря. Малоазийские греки и жители Архипелага, пользуясь этим событием, быстро развернули свои морские силы и овладели теми торговыми путями и сношениями, которые составляли безраздельную собственность сильных и богатых тирийцев. Развитие греческой торговли повело за собой два ряда последствий. Во-первых, явилось накопление и неравномерное распределение богатства; а во-вторых, даже простые матросы, плававшие по Средиземному морю и посещавшие берега Сицилии, Италии, Северной Африки, Испании и Южной Франции, перестали верить в существование сирен, циклопов и многих других чудес гомеровской географии. Но матросу, как рабочему человеку, некогда было углубляться в критику и обобщать результаты своих вседневных опытов и наблюдений. Этой умственной работой начали заниматься люди тех достаточных классов, которые понемногу образовались вследствие торгового движения в приморских городах малоазийской и европейской Греции^*. <...> Как только индивидуальная мысль начала шевелиться, так она тотчас почувствовала, что ей тесно и душно в тех готовых рамках миросозерцания, которые были установлены народными преданиями для всех и навсегда. Поэты, по-видимому, меньше всех остальных умственных работников враждовали с мифологией, но и поэтам невозможно было ужиться с ней в добром согласии. Они брали мифологические сюжеты для своих эпических и драматических произведений, но они перерабатывали эти сюжеты совершенно по-своему, и очень часто случалось, что сочувствие поэта ложилось совсем не на ту сторону, на которой ему следовало лежать по понятиям немыслящего большинства. Эсхил написал, например, трагедию "Скованный Прометей" и возвеличил в ней гениального Титана, который, желая облагодетельствовать людей, навлек на себя жестокое мщение завистливого и несправедливого громовержца Зевса. Разумеется, в такой трагедии Зевс, великий отец богов и людей, играл очень некрасивую роль; Прометей высказывал ему очень сильными словами очень горькие истины, а зрители понимали как нельзя лучше, что за фигурой Прометея скрывается сам Эсхил, подрывающий его дерзкими речами веру в величие, а пожалуй, даже и в существование бессмертных олимпийцев.

^* (По Писареву, "накопление и неравномерное распределение богатств" явилось следствием развития торговли. Это неверно: все это имело место в Греции и раньше. Мореплавание и торговля лишь углубили социальную дифференциацию. Но он был прав, связывая с этим оформление разделения между физическим и умственным трудом.)

Историки старались рассказывать события так, чтобы видна была естественная связь между причинами и следствиями; люди боролись между собою, люди побеждали друг друга; их поступками управляли простые человеческие страсти; никакого вмешательства высших сил не замечалось, и писатель, а вслед за ним и его читатели приходили понемногу к тому размышлению, что, может быть, и всегда события слагались так же просто, что, может быть, и священная Троя была разрушена без малейшего содействия Паллады-Афины и волоокой Геры. Еще необузданнее была дерзость философов. Эти с первого шага отодвинули прочь весь Олимп и на место живых и человекообразных богов поставили неодушевленные стихии и слепые силы природы. Одни из этих философов пришли путем своих размышлений к единобожию; другие - к пантеизму, то есть к тому выводу, что Бог и вселенная - одно и то же; третьи - к совершенному отрицанию божества. Все они наговорили и написали ужасно много чепухи по физике, по астрономии по психологии; все они, за исключением Аристотеля, старались что-то отгадать, вместо того чтобы смотреть и изучать мир видимых явлений; но все они боролись против мифологии, все они, собирая вокруг себя школы усердных слушателей и поклонников, содействовали разрушению греческого многобожия, и эта отрицательная сторона их деятельности имеет важное и прочное историческое значение. Положительные же выводы всех этих мыслителей, начиная от Фалеса и кончая Платоном, до такой степени ничтожны и наивны, что на них не стоит останавливаться ни на одну минуту. Умнейшие из греческих философов сами понимали очень хорошо, что все их умозрения никуда не годятся. "Ничто не может быть познано, - говорит Анаксагор, - ничто не может быть изучено, ничто не может сделаться достоверным; чувства ограниченны, ум слаб; жизнь коротка". На этой мысли скептики^* построили всю свою философию и пришли к отрицанию всего видимого мира и, наконец, к отрицанию самого отрицания. Софисты^** превратили философию в диалектическое орудие, которым можно было доказывать все, что угодно, в ту или другую сторону. В конце концов греческая мысль, не поддержанная опытом и наблюдением, пришла таким образом к полному и очевидному банкротству.

^* (В данном случае Писарев имеет в виду последователей древнегреческого философского направления, отрицавших возможность достоверного знания.)

^** (Софистами (от греч. sophia - мудрость) первоначально называли в Древней Греции платных учителей философии и ораторского искусства. Во второй половине V и начале VI в. до н. э. софистами стали называть представителей группы философов, которые, стремясь обосновать человека как меру вещей, доказывали относительность всех его знаний и в связи с этим прибегали к софизмам - словесным ухищрениям, вводящим в заблуждение, но формально кажущимся правильными. В древности искусство вести спор, полемику называли диалектикой. По этой причине Писарев и говорит, что "софисты превратили философию в диалектическое орудие".)

Подчиняясь влиянию философии, истории поэзии, видя вблизи и держа в собственных руках чисто человеческие пружины текущих политических событий, высшие классы греческого народа очень скоро совершенно отложились от национальной религии. Но масса продолжала, несмотря ни на что, держаться за своих ненаглядных олимпийцев <...>. Такие натянутые отношения между образованными людьми и массой продолжались без малого тысяча лет, то есть со времени открытия египетских гаваней вплоть до окончательной победы христианства над язычеством.

II

Жрецы пользовались очень бесцеремонно доверчивостью народа; однако надо отдать справедливость и жрецам; их деятельность не осталась совершенно бесплодной: в храмах Эскулапа родилась современная медицина, которая до сих пор признает своим отцом великого и честного человека Гиппократа <...>. В то время каждая болезнь приписывалась обыкновенно гневу какого-нибудь оскорбленного божества; больных приносили в храм, преимущественно к Эскулапу, и жрецы лечили их там заклинаниями и наконец кое-какими лекарствами. Больных собиралось в этих храмах довольно много, и любознательный человек мог наблюдать признаки и постепенное развитие различных болезней. Выздоровевшие больные приносили Эскулапу разные пожертвования и между прочим оставляли в храме таблички, на которых был описан в общих чертах весь ход пережитой болезни. Эти таблички, хранившиеся в храме для прославления Эскулапа, могли под руками мыслящего человека превратиться в драгоценный материал для изучения болезней. Такой мыслящий человек нашелся в лице Гиппократа. Опираясь на свои собственные многолетние наблюдения и на критическое изучение эскулаповских табличек, Гиппократ в своих сочинениях высказал и последовательно выдержал до конца ту мысль, что каждая болезнь происходит от влияния чисто физических причин и излечивается чисто физическими средствами. Для основания разумной медицины эта простая мысль была безусловно необходима, но жрецов такая мысль поражала в самое чувствительное место. Чем больше народ будет доверяться искусству врача, тем меньше он будет обращать внимания на манипуляции и заклинания жреца. Больницы наполнятся, а храмы Эскулапа опустеют. Понятно, какую бурю негодования должен был поднять против себя трезвый мыслитель Гиппократ. Надо было обладать непоколебимым мужеством, чтобы пойти навстречу этой буре, и надо было принести народу очень много совершенно осязательной пользы, чтобы устоять против разыгравшихся страстей, то есть чтобы не погибнуть так, как погиб, например, Сократ. Гиппократ был гораздо опаснее Сократа для языческого благочиния. Сократ только говорил против предрассудков, и то робко и двусмысленно; а Гиппократ действовал, и притом самым разрушительным образом: исцеляя больных своим искусством, он доказывал им и всем их знакомым как нельзя нагляднее, что наука сильнее и полезнее заклинаний. Но Сократ погиб, потому что народ видел в нем только говоруна, а на Гиппократа не поднялась ни одна рука, потому что Гиппократ защищал свои научные положения не только дельными доказательствами, но еще и фактическими благодеяниями. <...>

III

Завоевания Александра Македонского составляют решительный поворотный пункт в истории греческого ума и всего греческого народа. Вследствие этих завоеваний греческая национальность разлилась по Египту и по всей Азии. Когда Александр основал свою огромную империю на развалинах персидской монархии, тогда потянулось на восток из европейской Греции все, что было молодо, сильно и предприимчиво. <...>

В Нижнем Египте, на берегу Средиземного моря, Александр основал город Александрию. Место было выбрано так умно и так удачно, что новый город разросся с невероятной быстротой и совершенно убил в самое короткое время умственное значение Афин. <...> Здесь, в Александрии, развернулись все силы греческого ума. Александр основал тот город, в котором греческая мысль совершила свои величайшие подвиги, а учитель Александра, Аристотель, один из гениальнейших людей древнего мира, основал тот метод, по которому развилась александрийская наука и по которому всегда будут развиваться все отрасли положительного, не мечтательного и не умозрительного знания. В этом отношении Аристотель составляет совершенную противоположность со всеми своими предшественниками, в особенности со своим учителем, Платоном. Платон признает действительное существование каких-то общих идей; по его мнению, философ должен углубиться в самого себя, погрузиться в созерцание общих идей и потом уже из этих идей вывести частности и подробности видимых явлений. Аристотель, напротив того, говорит, что общие идеи составляются только посредством отвлечения общих признаков от частных явлений и что, стало быть, философ должен наблюдать и изучать живую действительность, чтобы потом, сравнивая между собою отдельные впечатления, возвышаться до понимания общих законов. Метод Аристотеля безукоризненно верен; но на практике Аристотель очень часто изменяет своему методу; в то время фактических знаний было собрано еще так мало, что не было ни малейшей возможности делать какие-нибудь основательные философские заключения о мироздании, о жизни, о человеческой душе и о разных других вопросах, над которыми любят задумываться мыслители. Чтобы оставаться совершенно последовательным, Аристотелю надо было совсем отказаться от философии и приняться за собирание фактических наблюдений. Но тогдашние люди, в том числе и сам Аристотель, думали, что каждому мыслящему человеку необходимо дать ответы на все вопросы и если неоткуда взять дельных ответов, то надо непременно пуститься в догадки и в умозрения. Увлекаясь печальным пристрастием своего века к философствованиям, Аристотель уклоняется от того метода, который он признает истинным в теории, и пишет чрезвычайно много вздора о физике, о метафизике, о физиологии и о политике. <...>

Когда междоусобные войны между полководцами Александра прекратились, когда Египет сделался неоспоримой собственностью династии Птоломеев, тогда Александрия сделалась центром греческой торговли и всей умственной жизни тогдашнего образованного мира. Первые Птоломеи были люди умные и просвещенные. Они приняли науку под свое покровительство и основали в Александрии музеум, - такое учреждение, которое было в одно и то же время университетом и академией и которое своими громадными размерами далеко превышало все подобные учреждения прежних и даже позднейших времен. Александрийский музеум сделался чем-то вроде ученого города; в нем бывало иногда до четырнадцати тысяч различных работников мысли. При музеуме находился роскошный ботанический сад для изучения растений, зверинец для зоологических наблюдений, астрономическая обсерватория со всеми известными в то время инструментами и пособиями, химическая лаборатория, в которой сам Птоломей Филадельф, одержимый на старости лет страхом смерти, отыскивал не совсем успешно жизненный элексир; анатомический театр, в котором ученые исследователи, несмотря на предрассудки египетского народа, смело резали под покровительством просвещенного правительства не только тела животных, но даже и человеческие трупы.

Богатство александрийских библиотек известно каждому школьнику. Птоломеи хотели собрать в музеуме все книги, какие когда-либо были написаны людьми; этого им не удалось сделать, но до 700 000 томов они действительно приобрели; цифра эта чрезвычайно значительна и даже почти невероятна для того времени, когда книга была роскошью, понятной и доступной только для очень богатых и просвещенных людей. Еще важней всех этих превосходных учреждений была для процветания александрийской учености полная терпимость Птоломеев ко всем оттенкам философских и религиозных убеждений. В Александрию шли, как в совершенно безопасную пристань, без различия религии и национальности, все умные люди, преследуемые глупостью своих сограждан или современников. И Птоломеи пристраивали в своем музеуме всякого, кто, по их мнению, обнаруживал литературный талант или обладал научными познаниями. На развитие литературы, философии, истории и политических наук всякое покровительство действует, конечно, развращающим образом; все эти отрасли умственной деятельности тотчас проникаются духом лести и превращаются в приятное увеселение покровительствующих особ. Так случилось, разумеется, и в Александрии. Но, кроме этих развращающих проявлений человеческой мысли, есть еще строгие, точные науки, которые не гнутся ни вправо, ни влево и которые, вследствие этой естественной непоколебимости, могут, без всякого зазрения совести, принимать покровительство от кого угодно. Именно эти совершенно бесстрастные науки - геометрия, астрономия, механика, физика, анатомия - развились в александрийском музеуме. Многие открытия александрийских ученых по этим предметам составляют до сих пор и будут составлять навсегда драгоценную и необходимую часть в общей совокупности человеческих знаний. Геометрия Эвклида до сих пор преподается во всех европейских школах. Архимед, живший в Сиракузах, но учившийся в Александрии, сделал множество открытий в геометрии, основал гидростатику, изучил свойства рычага, изобрел тот винт, который до сих пор называется архимедовым, и, кроме того, придумал около сорока различных менее важных машин. Эратосфен, Гиппарх и Птоломей довели астрономию и математическую географию до той степени развития, на которой она находилась до времен Коперника, Кеплера, Галилея, Ньютона. Александрийские астрономы совершенно отбросили мысль о том, что земля - плоский кружок, опоясанный океаном; они убедились в том, что земля есть шарообразное тело; они объяснили себе настоящие причины солнечных и лунных затмений и нашли возможность вычислять и предсказывать их заранее; они пробовали строго научным путем определить величину земного шара и расстояние, отделяющее его от солнца и луны. Географические и астрономические сочинения Птоломея, переведенные сначала на арабский язык, а потом уже на латинский, в течение всех средних веков пользовались непоколебимым авторитетом у магометан и у христиан. Птоломей предполагает, что земля стоит неподвижно в пространстве и что солнце, луна и планеты обращаются вокруг нее. Эта теория прожила почти полторы тысячи лет, и первым последователям Коперника победа над укоренившимися идеями Птоломея доставалась ценой тяжкой и опасной борьбы.

Медицина развилась в александрийском музее самым рациональным образом, опираясь на анатомические исследования. Основатель музеума Птоломей Филадельф зашел так далеко в своем усердии к развитию науки, что позволил медикам, приставленным к музеуму, производить физиологические опыты над живыми преступниками, осужденными на смерть. Из александрийских медиков замечательны Герофил и Эразистрат. Каждый из этих двух ученых основал свою отдельную школу, и медики в течение нескольких столетий разделялись на эразистратистов и герофилистов. Однако позволение резать живых преступников не пошло впрок александрийской медицине; несмотря на это позволение, Герофил и Эразистрат утверждают единогласно, что в артериях заключается не кровь, а воздух; о кровообращении они оба не имели ни малейшего понятия. Если принять в расчет, что эти люди располагали совершенно исключительными пособиями, то надо сознаться, что наблюдательность их была не особенно велика.

IV

Когда Египет был обращен в римскую провинцию, александрийская наука медленно начала клониться к упадку. Музеум существовал по-прежнему; по-прежнему в нем жили и трудились ученые; но не было в их трудах той свежей и сильной оригинальности мысли, которой отличаются умственные подвиги Эвклида, Архимеда, Эратосфена и Гиппарха. Началось компилирование и комментирование старых авторитетов. Самостоятельные исследования прекратились. Причину этого упадка мысли можно приписать отчасти подавляющему влиянию римского господства. В такое время мыслящему человеку совершенно надоедает жизнь; а когда не хочется жить, тогда незачем и трудиться над разрешениями мудреных научных вопросов. Но если бы даже Египет оставался по-прежнему под господством умных и просвещенных Птоломеев, то и в таком случае александрийская наука непременно должна была измельчать и одряхлеть. У нее не было будущего. Представляя собой самое блестящее проявление классической цивилизации, она вполне разделяла с этой цивилизацией ее радикальную и роковую недолговечность.

Дрепер в своей "Истории умственного развития в Европе" ("History of the intellectual development of Europe") объясняет упадок александрийской науки тем обстоятельством, что в это время греческий ум, переживши уже фазы детства, отрочества, юности и мужества, вступил в печальный, но неизбежный период старческой дряхлости. Дрепер думает, что историческая жизнь народов совершается по тем же законам, по которым располагается жизнь каждого отдельного человека. Я считаю книгу Дрепера очень замечательной книгой; я даже положил ее в основание моей теперешней статьи, но я должен оговориться, что мысли Дрепера о различных неизбежных фазах в исторической жизни народов решительно не выдерживают серьезной критики. Мы действительно знаем из истории, что некоторые народности вымерли, некоторые цивилизации одряхлели, уничтожились. Но число этих известных нам примеров до сих пор еще совсем не так значительно, чтобы мы только по одному числу случаев могли составить себе то убеждение, что существует в природе общий закон, на основании которого каждая народность и каждая цивилизация непременно должны рано или поздно одряхлеть и умереть. Если же мы обратим внимание не на гуртовую цифру известных нам исторических примеров, а на внутренний смысл каждого отдельного случая, то мы придем совсем не к тому результату, к которому приходит Дрепер. Внимательное изучение покажет нам, что каждая умершая национальность или цивилизация умерла от какого-нибудь неизлечимого органического порока, таившегося в ней с самого начала ее существования, или же что она убита внешним насилием, которого она не могла и не умела отразить. То, что Дрепер принимает за неизбежную старость, оказывается болезненным расстройством. <...> Болезнь совсем не то, что старческая дряхлость. От болезни можно и уберечься, и вылечиться. Мне кажется, что классическая цивилизация умерла не от старости, или, вернее, она одряхлела не потому, что таков закон природы, а потому, что она заключала в себе неизлечимый органический порок <...> Основание классической цивилизации было очень узко и очень мелко. <...> Распространению ее в ширину, т. е. от одного народа к другому, мешала национальная вражда. Грек считал и называл варваром всякого негрека. Распространению ее в глубину, т. е. от высших классов общества к низшим, мешало рабство. Общество, построенное на рабстве, всегда будет смотреть на науку как на аристократическую забаву, недоступную и даже вредную для трудящегося большинства. <....> В таком обществе люди очень любят умозрительную философию на том основании, что

 Тьмы низких истин мне дороже
 Нас возвышающий обман*. 

^* (Писарев цитирует стихотворение Пушкина "Герой". Сотрудник редакции "Русского слова" Н. Фирсов в своих воспоминаниях рассказывает о том, что эта строка воспринималась Писаревым как яркое выражение презрения представителей "чистого искусства" к науке (см. Фирсов Н. Н. В редакции журнала "Русское слово". - Исторический вестник, 1919, кн. 5, с. 81).)

Низкие истины действительной жизни так и остаются навсегда низкими в таком обществе, в котором мыслящие люди боятся к ним прикоснуться и предпочитают упиваться возвышающими обманами. В таком обществе даже строго-реальная наука скоро превращается в возвышающий обман. Добытые истины не находят себе приложения; они остаются в библиотеках; они не входят ни в народное миросозерцание, ни в народный труд. Ученые чувствуют себя одинокими, ни с кем и ни с чем не связанными, никому и ни на что не нужными; они трудятся для собственного удовольствия и теряют таким образом всякое желание и всякую возможность отличать полезный труд от мартышкина труда. <...> При таких условиях наука непременно должна измельчать и зачахнуть. Уже великий Архимед дает нам любопытный пример того, каким образом ученые, оторванные от жизни, тратят свои силы на детские забавы. В одном из своих сочинений он доказывает серьезно и пространно, что можно сосчитать не только все песчинки морских берегов, но даже все песчинки, которые можно было бы уместить между землей и неподвижными звездами. И действительно он производит это вычисление. <...> Плохо, очень плохо идет жизнь того народа, в котором гиганты, подобные Архимеду, забавляются, вместо того чтобы работать.

Какой-то латинский писатель в каком-то сочинении употребил замечательное выражение: "Homo homini lupus"^* (человек человеку волк), то есть человек обращается с человеком как волк или как с волком^**. Эти три слова: "Homo homini lupus" превосходно характеризуют ту болезнь, от которой погибла классическая цивилизация. <...> Все народности, все классы общества, все люди, различные между собою по полу, по возрасту или по образованию, смотрели друг на друга с недоверием, с недоброжелательством, с пренебрежением и с худо скрытым намерением скрутить, оседлать, взять в ежовые рукавицы и обратить во вьючное животное. Как велись, например, тогдашние войны? - Александр Македонский, образованный человек, ученик Аристотеля, любитель философии и естествознания, в самое цветущее время эллинизма распял на крестах две тысячи тирийцев за то великое преступление, что они с большим мужеством и самоотвержением защищали против него свой родной город. Как смотрели друг на друга отдельные греческие города? - Афины так озлились на что-то на Мегару, что в мирное время установили закон, по которому каждый мегарянин, очутившийся в Афинах, немедленно должен подвергаться смертной казни. - Как относились философы к народу? - Все они были убеждены, что народ никогда не может и не должен просвещаться; все они считали суеверие необходимым для масс, и многие из них имели по две доктрины: одну - эксотерическую - для всех желающих, другую - эзотерическую - для немногих посвященных6. Когда философы пускались рассуждать о политике, то они всегда сочиняли такое общественное устройство, при котором все работают, а философы постоянно кушают и постоянно размышляют о суетности всего земного и тленного.

^* (Так в тексте. Следует: "Homo homini lupus est". - Сост.)

^** ("Человек человеку волк" - выражение из пьесы "Ослы" римского драматурга Плавта.)

Что же наконец должно было выйти из этого Homo homini lupus? - Различные национальности, не умеющие жить между собою в добром согласии и неспособные обогащать друг друга мирным и плодотворным обменом продуктов физического и умственного труда, должны были постоянно ссориться, драться, разорять и поглощать друг друга. Так это и было. Потом, когда все народности, облегающие бассейн Средиземного моря, оказались достаточно истрепанными, все они должны были попасть под господство какой-нибудь одной народности, разумеется той, которая была затаскана менее всех остальных. Так оно и случилось. Рим положил насильственный конец всем международным дракам по берегам Средиземного моря. Общее порабощение привело за собою общее спокойствие. Религии, национальности поневоле перемешались. Шероховатости сгладились от ежед