Аполлоний Тианский. Агония древнего римского общества, в его политическом, нравственном и религиозном состоянии

Глава первая

Аполлоний Тианский, известный нам по сочинению Филострата и по немногим отрывочным отзывам других писателей, был практический философ пифагорейской школы^*, пытавшийся путем обновления нравственности и религии оживить умиравшее общество и сделать людей гражданами и граждан людьми. Как реформатор, он приходил в столкновение со всем существующим порядком вещей: и нравственная жизнь частных лиц, и проявления духовной жизни целых обществ обращали на себя его внимание. Чем шире был круг его действий, тем более нужно для правильной оценки его личности и стремлений составить себе хотя приблизительное понятие о физиономии тогдашнего общества и человека; на этом основании я считаю необходимым остановиться более подробно на тех сторонах римско-греческого быта, которые обусловливали собою деятельность Аполлония, и едва коснусь многих других, может быть, более важных, но не имеющих тесной связи с моим предметом.

^* (Пифагорейская школа - школа последователей древнегреческого философа Пифагора (ок. 571-497 до н. э.). Пифагор принадлежал к крайне реакционному лагерю аристократии. В его учении было немало мистики, он верил в переселение душ, циклическое повторение событий и пр. Много внимания он уделял вопросам морали, требуя от учеников строжайшего соблюдения религиозных догм. Образ Пифагора был обоготворен, ему приписывали способность творить чудеса.

В конце I в. до н. э. и в начале новой эры оживился интерес к учению Пифагора. Возникло течение новопифагорейцев (неопифагореизма), представители которого с особой активностью стали разрабатывать нравственную и мистическую стороны учения Пифагора. К их числу принадлежал и Аполлоний.)

Направление предпринятой Аполлонием реформы было религиозно-нравственное; он хотел действовать на своих современников изнутри наружу; <...> в этой области он чувствовал себя хозяином и не стеснял работы мысли и голоса нравственного чувства ни мнением большинства, ни авторитетом предания. К вопросам религиозной догматики он относился настолько, насколько догмат обусловливал собою жизнь. Отвлеченному догмату, внешнему обряду он не придавал большого значения и в большей части случаев оставлял неприкосновенными существующие формы. Решительнее и страстнее относился он к политическим вопросам своего времени; но и как публицист, Аполлоний остается учителем практической нравственности. <...> Следовательно, чтобы познакомиться с полем его деятельности, мы должны составить себе понятие о том, как думал, чувствовал и поступал человек, живший в эпоху падения язычества. Для этого я очерчу наружную обстановку его жизни, начиная с самого внешнего, с правительства, и постепенно переходя к более внутренним, семейственным отношениям, потом постараюсь рассмотреть влияние этой внешней обстановки на внутреннее сознание и, наконец, кончу изображением этого внутреннего сознания, как высшего и последнего результата внешних условий жизни. <...>

Глава вторая

I

В первой главе я представил очерк политического или внешнего состояния римского общества; в настоящей - предметом моего обзора будет внутреннее или религиозно-нравственное положение Рима.

Положительный, практический ум, преобладающий над творческой фантазией, отличает римлянина от грека. В религии, где впервые проявляется народное миросозерцание, где каждый образ выражает собою или народный смысл, или историческое воспоминание, не могла не выразиться эта способность римского характера... Римская мифология, или, вернее, теология, как называет ее Нибур, составившаяся из этрурских^*, пеласгических и сабинских элементов^**, бедна вымыслами и образами, серьезна и представляет почти в первобытной наготе народные философемы, составляющие ее основание. О ней мало говорят древние писатели. Тот факт, что римская теология была почти вытеснена греческими мифами и в общественном сознании, и в глазах писателей - заслуживает полного внимания. Он доказывает, что отвлеченная и серьезная догматика отечественной религии уступила место живой фантазии чужого племени, и что римский народ, не находя в себе самом творческой силы, чтобы воплотить создания своей мысли, охотно заимствовал образы уже готовые, не заботясь о том, что эти образы не всегда соответствуют идее, и не предвидя того, что неудачное олицетворение отвлеченной идеи могло унизить то философское содержание, которое лежит в основе религии.

^* (Так в тексте. Следует читать "этрусских". - Сост.)

^** (Пелазги - доисторический народ, населявший эллинскую территорию, в частности Фесалию. Из пелазгов возник затем народ этрусков.

Сабиняне - племя, населявшее гористую область к северо-востоку от Рима (Сабину).)

Первобытная римская теология основана на олицетворении тех сил природы, которые поразили воображение народа и представлялись ему наиболее самостоятельными и могущественными. Олицетворение это не было так полно и рельефно, как в греческой мифологии. Антропоморфизма^* почти не было, и только слабые его зачатки заметны в именах воплощенных стихий. Свет обожался под именами Janus и Jana, плодотворная сила земли называлась Saturnus и Ops, самая масса земли Fellumo и Fellus. Таким образом каждая стихия распадалась в понятиях народа на мужеский и женский принцип, на оплодотворяющую и воспринимающую силу. Но из существующих материалов нельзя заключить, чтобы эти пары божеств находились в супружеских отношениях; о генеалогии их не говорится нигде; начало и конец божества признается неизвестным и непостижимым. Словом, силы природы признаются нравственно свободными существами, но на понятии существа и останавливается творчество народа; оно не ограничивает этого понятия личными особенностями, не стесняет его определенными качествами и таким образом не впадает в антропоморфизм. Кроме этих главных божеств, олицетворяющих великие силы природы, есть бесконечное число мелких божеств, в которых воплощаются все фазы развития животного и растительного царства. Несколько десятков божеств покровительствуют развитию пшеничного зерна и возрастанию колоса.

^* (Антропоморфизм (греч. anthropos - человек и morphe - форма) - перенесение человеческих свойств на явления природы, растения и животных, а также на созданные фантазией религиозные образы. )

Мироправление, по понятию римлян, состоит под ведением трех сил. Выше всего стоят общие законы природы, по которым бытие развивается из понятия и по которым все существующее произошло из творческой мысли какого-то, совершенно неопределенного, высшего существа. Внутри круга, очерченного законами природы, действует на отдельные роды существ и на единичные личности fatum (судьба, рок). Fatum имеет еще некоторые законы и как бы составляет дополнение и распространение основных и общих законов природы. Внутри законов fatum'a действует fortuna - случай. По законам природы, замечает Сервий, человек может жить 120 лет; причем природа назначает только крайний предел - maximum. Fatum ограничил закон природы, так что большинство людей живут не более 90 лет. Fortuna - случай может пресечь жизнь человека во всякую данную минуту, не нарушая законов природы, ни решения судьбы. На этом миросозерцании основано поклонение фортуне <...> Природу и судьбу нельзя было изменить, но можно было надеяться умилостивить богиню случая.

Это миросозерцание оставляло место Промыслу и в то же время оберегалось от фатализма; оно основано на том простом и здравом рассуждении, что я, как человек, подчинен известным физическим законам; я же, как определенная личность в своих отношениях к другим людям и к неодушевленным предметам, стою вне всякого заранее обдуманного плана. Если я закалываюсь кинжалом, то тот факт, что я умираю от раны, представляет собою осуществление закона природы, а тот факт, что я нанес себе рану, есть проявление моей свободной воли, до которого нет дела ни природе, ни судьбе.

Эта простая и серьезная религия не могла удовлетворять потребностям народа. Внутреннего смысла ее он не понимал, <...> а внешняя сторона была слишком проста и суха, требовала напряжения ума и не говорила воображению. При первом столкновении с произведениями иноземной фантазии народ увлекся ими и перенес к себе то, что для него было особенно привлекательно, т. е. пышные обряды, религиозные игры и поэзию; но патриотизм и консервативный дух народа не позволили прямо заместить отечественное божество пришлым; нужно было соединить одно с другим; безличные существа, населявшие римский невидимый мир, как нельзя больше были способны соединяться с какими бы то ни было личностями космических божеств, происшедших из олицетворения природы; и вот разные древнесабинские, этрусские и пеласгические имена слились с представлениями олимпийцев^*, личностей совершенно очерченных, имевших полную человеческую индивидуальность и получивших, благодаря поэтам и художникам, внешнюю историю, генеалогию и физиономию. Юпитер-Зевс, Юнона-Гера, Минерва-Афина, Церера-Деметра, Либер - Вакх, Либера-Персефона, Диана-Артемида и т. д. населили собою римский Олимп, царем которого явилась величественная фигура Юпитера капитолийского. Еще при Тарквинии Приске существовали антропоморфические изображения богов; сивиллины книги^** предписывали приносить жертвы греческим богам и поклоняться Аполлону; дельфийский оракул^***, с которым советовались и правительство, и частные лица, указывал тоже на греческий культ. Этот культ был богат, весел и изящен; он нравился народу, и древнеиталийские обряды мало-помалу выходили из употребления или изменяли свой первобытно-простой и серьезно-нравственный характер. Так, в древней религии не было кровавых жертвоприношений; вероятно, из древнейшего периода сохранились возлияния и приношения, совершавшиеся в честь домашнего бога (lar)^**** и гения места (genius loci)^*****; им приносились цветы и делались возлияния вином и молоком. Но греческий культ скоро проник в Италию, явились simulacra^****** - идолы богов, и на алтарях их полилась кровь жертвенных животных; явился даже обряд lectisternta^*******, которого грубая чувственность стоит в ярком противоречии с спиритуализмом древней теологии. В важных случаях, при опасности государства или после счастливого события, когда нужно было умилостивить или поблагодарить богов, устраивался роскошный обед, на стол ставилось золото и серебро, составлявшее собственность храмов, а на ложах возле стола располагались статуи тех богов, для которых устроен был пир. Об устройстве таких пиров говорит Тацит. После большого пожара в Риме Нерон счел нужным умилостивлять богов; обратились к сивиллиным книгам, стали молиться Вулкану, Церере и Прозерпине; римские матроны отправились на берег моря и морской водой оросили храм и статую Юноны; наконец, те же матроны устроили ночные бдения. Когда все это не помогло, то для окончательного успокоения встревоженных умов Нерон казнил самыми разнообразными казнями множество христиан, которые уже в то время возбуждали недоверие и ненависть римлян.

^* (Олимпийцами в древнегреческой мифология назывались боги, живущие на Олимпе - горном кряже между Македонией и Фесалией. В более поздних верованиях греков местом пребывания олимпийцев становится небо над Олимпом.)

^** (Сивиллины книги - книги, в которых, согласно мифологии, были зафиксированы изречения сивилл. Сивиллы (сибиллы) - пророчицы, будто бы получившие от бога Аполлона способность предугадывать ход событий. Насчитывалось всего 12 сивилл. Сивиллины книги хранились в Капитолийском храме. Они открывались в исключительных случаях с разрешения сената. Около 400 года н. э. книги эти (вернее, их остатки) были сожжены.)

^*** (Дельфийский оракул - прорицатель, проживавший в Дельфах. В VI в. до н. э. Дельфы стали центром греческой культуры. С возвышением Дельф росло и значение оракула, который своими прорицаниями оказывал мощное влияние на всю жизнь населения.)

^**** (lar (лат. lares) в древнеримской мифологии - души умерших предков, духи - покровители очага. - Сост.)

^***** (genius loci (лат. genius - покровитель и locus - место) - духи, опекающие место жительства. - Сост.)

^****** (simulacra (лат. simulare - изображать, simulacrum - изображение) здесь - изображение богов. - Сост.)

^******* (lectisterna, lectisternium (лат.) - угощение богов (для богов).- Сост.)

Игры состояли в ристании на колесницах и в кулачных боях; в этих играх принимали участие только рабы и вольноотпущенные, а природные римляне считали унизительным сходить на арену. Это обстоятельство, мне кажется, объясняется иностранным происхождением этих религиозных обрядов и увеселений. Игры (ludi) не имеют ничего общего с гладиаторскими зрелищами. Они были веселого характера и оканчивались без кровопролития; все они состояли в сценических представлениях и в ристании на колесницах; от них строго отличаются гладиаторские представления, называвшиеся spectacula^* и не имевшие религиозного значения. При этом наплыве греческих представлений и обрядов из чисто римского культа осталась только иерархия, которая своим устройством доказывает, что в Риме влияние религии на государственные дела было несравненно сильнее, нежели в Греции. Греческие жрецы были почти исключительно служителями при жертвоприношениях; в Риме существовали целые коллегии жрецов, имевших законодательную власть и политическое значение.

^* (ludi spectacula (ludus -игра и spectaculum - зрелище) - игровое зрелище. - Сост.)

Посмотрим, что можно вывести из этого изображения римской иерархии и римского культа.

Во-первых, мы видим, как легко римская первобытная теология и религиозные обряды уступили место греческим мифам и обрядам. Это указывает на религиозную терпимость, граничащую с индифферентизмом^*, и, что очень замечательно, эту терпимость разделяют с народом и жрецы. Нигде не видно признаков сильной борьбы; религия охотно подчиняется иностранному влиянию, и народ с радостью принимает новый более яркий и чувственный культ. После этого факта, совершившегося еще при царях, нам не должно казаться странным то радушие, с которым римляне (которых умственный горизонт расширялся вместе с территориальными владениями) принимали иностранных богов в свой вечный город. Для объяснения этого радушия должно еще припомнить, что римляне большую часть восточных божеств получили уже тогда, когда эти божества испытали на себе греческое влияние, частью тем, что они перенесены в малоазийскую или европейскую Грецию, частью тем, что греческий элемент проник в Азию по следам Александра Македонского и его преемников. Римляне получили эти божества почти из рук греков, которых они считали своими единоверцами, сами же римляне были плохие догматики и потому без критики и без недоверия брали к себе то, что встречали по дороге. Влияние греков можно бесспорно считать первым доказательством терпимости римлян и переходною порою, облегчившею Риму принятие других божеств.

^* (Индифферентизм (от лат. indifferens - безразличный, равнодушный). В истории атеистической мысли индифферентизм по отношению к религии выступал как одно из проявлений свободомыслия. При этом индифферентизм выражался в разных формах: игнорирование отдельных положений религии при сохранении религиозности; возможность принятия позитивных ценностей наряду с сохранением религиозности; равнодушие по отношению к религии в целом и т.д. Писарев прослеживал, как в ходе истории из религиозного индифферентизма постепенно вырастал воинствующий атеизм. )

Во-вторых, замечательно в римской иерархии отсутствие кастического духа; понтифексы, авгуры, фламины, квиндецемвиры, фециалы избирались из патрициев и плебеев, и каждый избранный оставался верен своим личным интересам, интересам своего рода и сословия^*. Члены римской иерархии не имели особой политики, сопряженной с духовной должностью. Они не старались расширить пределы влияния своего духовного звания; они, по мере честолюбия каждого, заботились о личном своем возвышении и считали занимаемую ими государственную иерархическую должность только более или менее удобной переходной ступенью. Кто скажет, напр., что в личностях Метелла нумидийского или Юлия Цезаря были заметны следы жреческой политики, а между тем, и тот, и другой были pontifices maximi^**. Должность главного понтифекса была пожизненная, стало быть человек мог, как то делали папы, поставить себе задачею возможное возвышение своего сана, и между тем, что же мы видим? Если понтификат достается замечательной личности, он почти теряется в числе других ее должностей и составляет что-то вроде почетного титула. Если он достается личности посредственной, напр., триумвиру Лепиду, то он не выводит этой личности из ее посредственности. Ни один pontifex maximus не был знаменит, как pontifex maximus. Почему? Потому, вероятно, что положительный и практический ум римлянина не допускал ничего теократического. Появление Магомета в римском мире было бы совершенно невозможно; в Риме религия поддерживала государство, но никогда не являлась могучим двигателем его, не производила войн и не была причиною политических переворотов.

^* (Понтифексы - жрецы, занимавшиеся назначением духовных церемоний, ведавшие религиозным законодательством и наказывавшие его нарушителей и пр. Со времен Августа высшим понтифексом был император.

Фециалы - в Древнем Риме жреческая коллегия, отправлявшая священные обряды при объявлении войны и заключении мира.)

^** (Pontifices maximi (лат.) - высшие жрецы. - Сост.)

Город народа фанатического не мог бы сделаться Пантеоном всех религий; Риму было суждено быть тем безразличным полем, тем terra in neutre^*, на котором все верования язычества перемешались, потеряли свою физиономию и вместе с тем лишились той силы, того влияния над умами, которое доставляла им определенная историческая почва и суровая, исключительная замкнутость. Для этой задачи, которую, по словам Риттера, выполнила древняя философия времен империи, нужно было место, и этим местом сделался Рим, потому что таков был характер его народа. Эти черты характера, развившиеся вполне в эпоху всемирного господства, лежали в зародыше еще до того времени, когда на берегу Тибра возникло первоначальное бедное поселение трибы Romnes^**. Эти зародыши видны и в теологии, и в построении иерархии, и в той легкости, с какой проникли в Италию творения греческого духа, Олимпийцы, статуи и их роскошное богослужение. Закон, приводимый Цицероном в сочинении его de Legibus^*** L. П, с. 8 ("Да не имеет никто отдельных или новых богов; да не обожают частным образом пришлых богов, не признанных публично"), не противоречит высказанному мною мнению; он доказывает только, что римское правительство имело консервативный характер и понимало политическую важность религиозного единства. Чтобы видеть яснее, до какой степени простиралась религиозная терпимость римлян, я перейду в эпоху падения республики и основания империи.

^* (Terra in neutre (лат.) - нейтральная территория. - Сост.)

^** (Romnes (лат.) - римлян. - Сост.)

^*** (De Legibus (лат.) - "О законах". - Сост.)

II

Основатели римской изящной словесности, Ливий Андроник, Невий и Энний, плененные образцами греческого искусства, перенесли в римский мир и популяризовали в нем греческие мифы и героический эпос. Вместе с греческими верованиями проникло в римский мир и критическое отношение греков к мифу и к преданию. Энний перевел на латинский язык сочинения Эвхемера^*, доказывавшего, что все бозества были людьми и что их обоготворила благодарная, но слишком страстная преданность простодушных современников. Энний был любимый поэт; все, что выходило из-под его пера, имело успех; стало быть, он знал своих современников и не боялся уронить себя в их глазах сочувствием к смелым по тогдашнему времени идеям греческого критика. От своего лица он говорил: "Что есть порода небесных богов, это я сказал и всегда буду повторять; но я думаю, что о жизни людей они ни мало не заботятся". Публика аплодировала, когда эти слова произносились со сцены. Если бы в то время были крепки верования, то народ почувствовал бы себя оскорбленным этими словами, и они возбудили бы гонение. Если бы поворот

^* (Эвгемер (Эвхемер) (кон. IV в.- нач. III в. до и. э.) - древнегреческий мыслитель. В фантастическом романе "Священная запись" - одной из первых социальных утопий - изобразил общество, построенное на разумных началах, которым руководят высокообразованные жрецы. В верованиях жителей острова боги - это либо вечные силы природы, либо выдающиеся люди, обожествленные обществом. Писарев рассматривает повествование Эвгемера как попытку рационалистического толкования природы религиозных верований.)

к скептицизму^* был уже совершен, Энний не стал бы высказывать своей идеи серьезно, как новое и важное убеждение, а публика осталась бы равнодушна к тому, что уже перестало быть для нее новостью. Мне кажется, что слова Энния и встретившее их сочувствие доказывают, что в римском обществе господствовало в то время брожение; религиозные верования боролись с развивавшеюся критикою и слабели, но еще отстаивали свое существование. Недаром говорил дед Цицерона, человек старого закала, патриот и приверженец старинной религии: "У римлянина испорченность возрастает от знакомства с греческими писателями". Патриоты понимали, откуда грозит опасность, и не ошибались в своих опасениях.

^* (Скептицизм (от греч. skepsis - рассмотрение) - в обыденном понимании - сомнение, в писаревском же толковании - симптом отступления от слепой веры. Поворот какого-либо мыслителя к полному скептицизму был равнозначен для Писарева разрыву с догматами религии. Как полагал публицист, особенно широкое распространение скептицизм получил в эпоху Возрождения. Писарев часто использовал термин "скептицизм", придавая ему и иной смысл. В данной статье, а затем и в "Схоластике XIX века", "Мыслящем пролетариате" и др. он противопоставляет здоровому скептицизму "дешевый скептицизм" обскурантов по отношению к науке.)

Ослабление туземной религии, частью заменением италийских представлений греческими, частью разрушительным влиянием греческой критики, породило два явления, которых развитие идет параллельно, несмотря на наружное различие внешних признаков. Ослабление авторитета, на который мы привыкли опираться, может повести к двум последствиям: или мы возведем наш опыт в общее правило и потеряем доверие к авторитету вообще, или, если в нас сильна потребность к чему-нибудь прислониться, мы будем искать вне себя новой опоры, рискуя снова разочароваться и не решаясь дать полную волю анализу ума. Вот что произошло в древнем мире при ослаблении народной религии: кто мог вынести тяжелые последствия скептицизма, тот отвергал все, что не могло быть осязательно доказано; кто был не в силах выдержать эту борьбу, тот старался заменить искренность и глубину убеждения количеством обожаемых предметов и соблюдаемых форм. Неверие и суеверие развивались одновременно; в то время, когда философы дошли до полного рационализма, народ дошел до совершенного фетишизма^*; нужно было много внешних обрядов, молитв, жертвоприношений и идолов, чтобы заглушить в испуганной душе неразвитой личности страшное сознание закрадывавшегося сомнения. Толпа страшилась походить на атеистов-философов, и чем злее смеялся эпикуреец Лукиан, тем большие массы людей стекались на поклонение к пророку язычества, Александру Авонотихиту^**. Толпа и мыслители озлобили друг друга и не могли ни на чем сойтись; те и другие находились в трагическом положении; верующие бросались из стороны в сторону, выбивались из сил и нигде не находили себе удовлетворения. Философы-скептики стояли одиноко, громко выражали свое презрение к суеверной массе и жили одним отрицанием, не видя ничего за пределами гроба и не находя возможности приложить свои силы к плодотворной деятельности. Под ними не было почвы; сочувствие толпы было не с ними, а в такой жизни ожесточенной борьбы и едкого смеха трудно найти себе отраду. Были, конечно, и переходные типы, старавшиеся держаться середины и часто соединявшие в себе только ошибки обеих крайностей. Были мыслители - мистики и полумистики, подобные Плутарху, Апулею и Максиму Тирскому; были и в толпе личности, отвергавшие всякое верование для житейского комфорта и для спокойного наслаждения минутою; это были люди без убеждения, свиньи из стада Эпикура^***, намеренно забивавшие в себе всякую мысль и жившие только для сластолюбия. Это был худший и самый неискренний тип, а между тем он составлял огромное большинство. Были ловкие шарлатаны, не верившие ни во что и старавшиеся пользоваться доверчивым суеверием народа. Были, наконец, восторженные мечтатели, поэты-мыслители, верившие в сверхчувственный мир, в свою личность, в силы окружающих людей и в возможность обновления. Все эти разнородные типы составляли непрерывную цепь градаций, лестницы, которой крайние ступени занимали, с одной стороны, мыслители-рационалисты, с другой, суеверная масса народа. В этой массе было много жизненных сил. В последние века язычества эти силы выражались именно в искренности суеверия, в желании отдаться какой-нибудь высшей силе слепо и беззаветно. От этого энтузиазма страдает порою личность самого энтузиаста; но чувство это, несмотря на те крайности, к которым оно порою приводит, необходимо для истории, как двигатель. Обозначив таким образом то обстоятельство, что неверие и суеверие росли и развивались параллельно, я дам себе право для большей ясности проследить отдельно развитие того и другого, т. е. постараюсь представить сначала миросозерцание народной массы, а потом перейду к характеристике философии. Поэты занимают средину между мыслителями и массою; они популяризировали идеи философов и упрощали их; выигрывая в удобнопонятности, эти идеи часто теряли в глубине и искажались под влиянием поэтической обработки.

^* (Фетишизм (франц. fe'tichisme of fetiche - идол, талисман) - религиозное поклонение неодушевленным предметам - фетишам, которым приписываются сверхъестественные свойства. Термин введен в литературу голландским путешественником В. Босманом в начале XVIII в.)

^** (Язычниками в христианской литературе называли иноверцев (от церк.-слав. языцы - народы, иноземцы), главным образом тех, кто придерживался политеистических культов.

Александр Авонотихит (из Авонотиха или Абонотиха) - авантюрист, создавший в 150 г. в Авонотихе храм Асклепия и завоевавший с помощью обмана и мнимых чудес огромную популярность среди суеверного населения города, а затем и всего Ближнего Востока. О "проделках" этого "пророка язычества" подробно рассказывает греческий писатель-сатирик Лукиан (ок. 120 - после 180 г.) в своем произведении "Обманщик из Абонотиха".)

^*** (Эпикур (341-270 до н.э.) - родоначальник одного из направлений в древнегреческом материализме. Отрицал вмешательство богов в жизнь людей, доказывал правомерность человеческого стремления к счастью. Относясь к учению Эпикура с большим уважением, Писарев вместе с тем отмечал, что из его учения могут быть сделаны разные выводы: уже в древности кое-кто пытался истолковать эпикуреизм как оправдание безнравственности. Именно таких людей Писарев иронически называл "свиньями из стада Эпикура". )

III

Материалы для характеристики народных верований я буду брать из отзывов писателей о массе, из исторических известий о жизни общества и отдельных личностей, наконец из тех мнений и рассуждений писателей и мыслителей, в которых говорит эпоха и народность, а не самостоятельная критизирующая личность. Важным пособием будут также известия географов и путешественников, подобных Страбону и Павзанию, о существовавших в их время храмах и культах, о большем или меньшем процветании оракулов, об изображениях богов и о соединенных с ними верованиях и преданиях. Все это такие указания, по которым можно до некоторой степени составить себе понятие об умственном уровне массы. Вслед за греческими божествами потянулись постепенно в Рим и в Италию божества других народов, приходивших в соприкосновение с рим